Читать интересную книгу "Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль"

руке. Тогда он согнул ее в локте и выставил вперед, прижав сгибом к груди и растопырив пальцы, словно готовясь поймать яблоко.

Лицо князя медленно наплывало на него, колеблясь в какой-то туманной дымке, и тогда Карабанов стал издалека нащупывать на мушку это лицо.

Барьер.

Тяжелый пистолет медлит.

Карабанов оскалился в улыбке.

— Почему не стреляете?

— И не буду.

Он совсем опустил пистолет.

— Что за шутки?

— Придвиньте князя к барьеру.

Противник не дошел до предельной черты.

— Князь, — поморщился Оде де Сион, — как вам не стыдно?

Одним шагом Унгерн-Витгенштейн вышел на барьер:

— Вот, можете убивать…

— Благодарю вас, — сказал Карабанов, и ему заметили, что он нарушил правила дуэльного кодекса: разговаривать с противником нельзя.

— Еще одно нарушение, — сказал Оде де Сион, — и вы теряете право на выстрел…

«Шутки в сторону!» — решил Карабанов, снова поднимая пистолет.

Лицо князя под мушкой сплющилось и раздвоилось. «Приятно целить в бледный лоб!» — почему-то вспомнилось Андрею. Нет, приятного тут мало: живой человек стоит перед тобой, пусть и негодяй, но — человек…

На память вдруг пришел полковник Хвощинский и первый разговор с ним. «Все-таки он был прав…»

Минута затянулась. Карабанов просто пугал своего противника, следя дулом пистолета за каждым его движением.

— Стреляйте! — крикнул Клюгенау.

Карабанов пустил пулю в голубое небо.

Унгерн-Витгерштейн так и посмотрел туда — в небо.

— Что это значит? — спросил он сипло.

К нему подходил Оде де Сион:

— Это значит, что поручик Карабанов дарует вам жизнь. Желаю и вам, князь, сохранить благородство!

Мишка Уваров с треском рассадил бутылку об камень:

— Смехачи! Камедь ломают…

Клюгенау вкинул его внутрь коляски, настегнул лошадей:

— Укатывайте отсюда к чертовой матери! Здесь не до вас…

— Выст’ел за мной? — спросил князь.

— Да, за вами…

Карабанов увидел, как черный зрачок ствола пополз вдоль его живота, выше и выше, потом заелозил вокруг сердца. И вот нащупал плечо.

Андрей проглотил слюну. Шумела, стелясь под ветром, трава; выстрел грянул почти в упор — блеснуло огнем в лицо.

— Ай!

Выпустив пистолет, Андрей схватился за плечо. Рубашка быстро-быстро покрывалась кровью.

— Скажите господину по’учику, — услышал он, — что я тоже умею ценить благо’одство!

Клюгенау подбежал к раненому.

— Куда? — спросил он. — В ключицу… так же, как и Пацевича!

Врач разодрал ворот рубахи, прощупал пальцами выступ кости.

— Это ерунда, — сказал он. — Дайте ему вина…

— За мною, — спросил Карабанов, — еще выстрел?

— За ним тоже, — грустно согласился Клюгенау.

Карабанов был забинтован на скорую руку. Пистолет его снова зарядили.

Бросили жребий.

Андрей стоял на своем месте, поджидая шагавшего по лужайке прапорщика.

— Ну, что? — спросил он.

— Ему, — кратко ответил барон.

Карабанов кивнул.

— Выстоите? — спросил Клюгенау.

— Надо…

Карабанов первым двинулся к барьеру, крикнув в лицо противнику:

— Добивай, подлец!

Он только поднял пистолет и, отвернув голову влево, прикрыл стволом висок. Сердце он уже не мог защитить от пули — левая рука висела сбоку, обессиленная раной…

Клюгенау зачем-то побежал наперерез всего поля к Оде де Сиону.

— Разведите их! — кричал он издали. — Разведите…

И выстрел грянул.

— Стойте! — кричал Клюгенау. — Барьер перейден…

— Князь, что вы наделали?

— Мне надоело выслушивать его оско’бьения…

Карабанов еще держался на ногах.

«Быть или не быть?» — подумалось ему.

Потом его туловище как-то вихлясто дернулось в сторону, и он сунулся лицом в землю.

Когда к нему подбежали, пальцы его руки еще медленно разгибались, освобождая уже ненужный пистолет.

Мишка Уваров открыл свежую бутылку.

— Вы бы сбегали, — сказал он врачу. — Что с ним?

— И не подумаю, — ответил врач. — Я видел, как он падал, бедняга… Так умеют падать только мертвецы!

* * *

Княжна Долли не пожелала оставлять его тело на этой земле. Карабанова положили в свинцовый гроб, натянули ему на руки коленкоровые перчатки, густо облили мертвеца воском. Великий князь Михаил Николаевич из своих средств заказал вагон-ледник, в котором для него привозились устрицы, и поручик Карабанов, испытав в своей жизни все, что дано испытать таким людям, отправился в свой последний путь.

На милой сердцу Рязанщине, в тихой сельской церквушке, гроб с телом покойного был открыт для отпевания. Вместе с воском отстали от лица брови и волосы. Соседние помещики безобразно перепились на богатых поминках, устроенных княжною, а в «Губернских ведомостях» было упомянуто, что древнее рязанское дворянство потеряло в Карабанове одного из лучших своих сыновей.

Под двумя раскидистыми березами, рядом с дедом своим, героем Аустерлица, поручик Карабанов лег в родную землю — при шпаге, в мундире, при шпорах. С его могилы открывался чудесный вид: бежали по увалам серебристые пашни, струились тихие речки, а вдали зеленели печальные русские перелески…