Читать интересную книгу "Не мирный атом - Роман Смирнов"

class="p">Глава 11

Лондон

Молотов приехал в Кунцево двенадцатого сентября в начале одиннадцатого вечера, и на этот раз он был с папкой.

Волков отметил и это — как два дня назад отметил отсутствие папки. Тогда разговор был «не по делу», для которого бумага рано. Сегодня бумага была, тонкая, и Молотов держал её в руке, перед собой, как держат то, что собираются сразу положить на стол. Значит, дело пришло. И дело было такое, что Молотов не стал ждать утра и сводки, а сел в машину на ночь глядя.

— Лондон, — сказал Молотов с порога, не снимая пальто. — Пал.

Волков не пошевелился. Он сидел за столом, перед ним стыла третья за вечер чашка чаю, и он смотрел на Молотова поверх неё ровно так же, как смотрел бы, если бы тот доложил о погоде. Внутри не дрогнуло ничего. Он ждал этого слова — не сегодня, так через неделю, не через неделю, так через месяц, — с того самого января, когда понял, зачем Бек выжигал топливо в трёх портах. Слово пришло. Удивления в нём не было. Было другое, мелкое и сухое, чему он сам про себя не дал бы красивого имени: правота. Он сказал это вслух Молотову позавчера. Сегодня Молотов привёз подтверждение.

— Садитесь, — сказал Волков. — Пальто снимите. Рассказывайте по порядку, не с конца.

Молотов снял пальто, повесил сам — Валечку в этот час не звали, — сел, положил папку, но не открыл. Он знал содержание наизусть.

— По порядку так. Всё лето Штудент полз с плацдарма на север. Медленно. Мы за этим следили, вы помните сводки — Гастингс, потом Тонбридж, потом он встал под Мейдстоном и месяц не двигался, и все решили, что выдохся. Он не выдохся. Он ждал, пока с континента подвезут горючее и тяжёлое, по тому самому проливу, который у него теперь чистый. Подвезли. Первого сентября он пошёл от Мейдстона на Лондон тремя колоннами. Англичане держали оборону по реке, по Медуэю, дрались хорошо — но у них не было неба. Небо немецкое. Через неделю он был в пригородах, ещё через четыре дня — в Сити. Вчера их правительство объявило Лондон открытым городом и в ту же ночь снялось. Сегодня к утру немец стоял на Уайтхолле.

— Правительство куда.

— В Канаду. — Молотов сказал это без выражения, и оттого слово прозвучало особенно голо. — Премьер, кабинет, двор. Погрузились в Ливерпуле на крейсер и два транспорта и ушли в Галифакс под охраной того, что осталось от флота метрополии. Объявили, что война продолжается, что Британская империя не складывает оружия и будет драться из-за океана до конца. С территории доминиона.

Волков чуть наклонил голову.

— Из Канады, — сказал он. — Британская империя будет драться за Британию из Канады.

— Из Канады.

— Это уже не империя, Вячеслав Михайлович. Это табличка с названием империи, которую увезли в чемодане. — Волков отодвинул остывшую чашку. — Тот, кто бросил свою столицу и сел на пароход, перестал быть тем, кем был, в ту минуту, когда отдал швартовы. Можно сколько угодно объявлять, что война продолжается. Война продолжается там, где стои́т правительство, а оно теперь стои́т в Галифаксе, за три тысячи миль от своей земли, и драться будет чужими руками, если найдёт чьи. Мы это с вами позавчера и проговорили. Я только не думал, что так быстро. Думал — годы. Оказалось — недели.

Он встал, прошёл к карте. Не к большой, фронтовой, — к той, английской, с глубинами и фарватерами, что висела с ноября и которую он не велел убирать. Портсмут, Портленд, Дувр — три точки, с которых всё началось. И вот теперь, выше и севернее, Лондон.

— А что Лондон, — спросил он, не оборачиваясь. — Город. Как принял.

Молотов помолчал, подбирая, как сказать точнее.

— По перехватам и по нейтральным — тихо. Без баррикад, без уличных боёв в самом городе. Пожарные команды вышли тушить, полиция осталась на постах, регулировщики стоят. Немец входил по пустым улицам. Кое-где, говорят, даже… — Молотов поморщился, ему не нравилось слово, которое он собирался произнести, — даже с облегчением. Бомбить перестали. Восемь месяцев по ним била баллистика, не было ночи без сирен, а тут вошёл немец — и стало тихо. Обыватель радуется тишине, ему всё равно, чей сапог эту тишину принёс.

— Радуется, — повторил Волков.

— Радуется.

Волков смотрел на карту и думал, что в этом коротком слове — вся цена того народа, которым он два дня назад предлагал не заниматься, потому что он рухнет сам. Рухнул. И в минуту, когда столица легла под чужого, столица не плюнула чужому в лицо, не подожгла себя, не дала бой в переулках, как дали бы — он знал это твёрдо, без всякого учебника, — как дали бы за свою столицу те, кого он водил эту войну. Лондон вышел встречать оккупанта с облегчением, что кончились бомбёжки. Это было то, чего Сталин не прощал и не уважал, и одновременно то, что подтверждало его правоту лучше любой сводки: держава, чьи подданные рады тишине под сапогом, — мёртвая держава, и неважно, что у неё ещё есть флот, север и табличка в Галифаксе.

— Север дерётся? — спросил он.

— Дерётся. — Тут в голосе Молотова появилось что-то почти живое: сантименты кончились, пошло дело. — Шотландия не сложила оружия. Промышленный север, Уэльс, флот, что ушёл в Скапа и в Канаду, — это не сдалось. Объявили, что центр сопротивления теперь в Эдинбурге до особого распоряжения из Оттавы. Немец взял голову, но не тело. И вот тело, товарищ Сталин, ему теперь предстоит давить, кусок за куском, остров большой, и каждый кусок — это гарнизон, это охрана коммуникаций, это карательные команды против тех, кто уйдёт в холмы. Лондоном война на острове не кончилась. Она Лондоном по-настоящему началась.

Волков кивнул. Вот оно. Вот то, ради чего стоило ехать на ночь глядя и ради чего он сам сейчас стоял у карты, а не лёг спать с приятным чувством исполнившегося прогноза.

— Дивизии, — сказал он. — Штудент. Семнадцать дивизий в Кенте, из них три моторизованные. Те самые, из-за которых Бек всё лето грыз ноготь: снять их на Кривой Рог или держать против острова. Что с ними теперь.

— Теперь он их не снимет, — сказал Молотов. — В этом вся соль. Пока остров дрался на юге, у Бека был соблазн: вот возьму Лондон, освобожусь, переброшу Штудента к Клейсту, и тогда на юге у вас, товарищ Сталин, станет кисло. Лондон он взял. А освободиться не освободился — наоборот, увяз глубже. Семнадцати дивизий мало, чтобы держать