Читать интересную книгу "Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков"

пыталась поставить стакан обратно на тумбочку и не могла попасть, рука её ходила крупной дрожью. Стакан всё-таки встал, вода плеснула через край.

— Марин? — Ника приподнялась на локте. — Ты чего?

— Х-холодно, — выговорила Марина, и зубы её отчётливо стукнули. — Девочки, ч-что-то меня знобит. Сильно. Только что нормально было, и вот…

Она натянула одеяло до подбородка, и Семён увидел, как её колотит под этим одеялом, всем телом, волнами. Ноги сами понесли его к окну.

— Давно капают? — спросил он, кивая на штатив.

— Полчаса примерно, — Марина попыталась улыбнуться синеватыми губами. — Это магнезия, наверное. От неё жарко бывает. А сейчас почему-то холодно. Всё наоборот у меня.

На кнопку вызова Семён нажал сам. Дежурная медсестра пришла быстро, посмотрела на дрожащую Марину без всякой тревоги, привычно перекрыла колёсико капельницы и стянула с её руки одеяло, проверяя место укола.

— Реакция на препарат, — сказала она успокаивающе. — Бывает. Или нервы. У нас тут пол-отделения так реагирует, отлежитесь, и пройдёт. Сейчас температуру померяем.

Градусник она поставила и ушла за журналом. Семён остался стоять у кровати, и внутри у него, где-то под ложечкой, завозилось знакомое, въедливое, воспитанное годами работы рядом с Разумовским.

Он взял с изножья кровати карту Марины и открыл. Тридцать шесть лет, двадцать восемь недель, угроза преждевременных, курс магнезии и витаминов, седьмой день в отделении. Динамика ровная, температура все дни нормальная, давление стабильное. Ничего, что предвещало бы озноб.

— А мне можно жаропонижающее? — подала голос Алина от двери. Она отложила телефон и сидела, обхватив себя за плечи. — А то меня, кажется, тоже знобит. И голова тяжёлая. Со вчерашнего вечера ломает, я думала, продуло, а сейчас прямо совсем.

Семён медленно повернулся к ней. Посмотрел на неё, на её капельничный жгут над кроватью, на карту процедур на тумбочке. Потом на Марину, трясущуюся под одеялом. Две женщины в одной палате, обеим часами льют в вену растворы, и обеим в один вечер становится худо, с ознобом и температурой, на ровном месте, без всякой клиники накануне.

— Бедные девчонки, — сказала Ника у него за спиной, тоже глядя на соседок. — Их тут искололи уже с ног до головы, по три капельницы в день. Хоть в чём-то мне повезло: Кобрук сказала, мне лишняя химия не нужна, таблетки и покой. Лежу как музейный экспонат, зато целенький.

Семён услышал это, и въедливое под ложечкой перестало возиться и село столбиком.

Мысль была дикая, кривая, из тех, что диагност обязан подумать и обязан проверить, и он ещё крутил её так и сяк, когда рядом тихо охнула Лена.

Семён обернулся. Лена стояла у кровати Ники, но смотрела на Марину, и лицо у неё было нехорошее. Сосредоточенное и растерянное разом, как у человека, который вслушивается в звук, которого не должно быть.

— Сём, — сказала она тихо, одними губами. — С ними что-то неправильно. С обеими. Я только сейчас услышала, оно тихое было, а теперь растёт. У них внутри что-то… грязное. Как муть в воде.

Договорить она не успела.

Марина захрипела.

Звук был свистящий, натужный, звук дыхания, которому что-то мешает, и Семён развернулся к её кровати всем корпусом. Женщина отбросила одеяло, лицо её из бледного стало багровым, она хватала воздух ртом.

— Жарко, — просипела она. — Горю. Девочки, горю…

Семён был у её кровати через секунду. Его взгляд снял картину разом, одним кадром: дыхание за тридцать, крылья носа раздуваются, на шее бьётся частый, слишком частый пульс, глаза мутные, плавающие, взгляд не фиксируется. Он рванул градусник у неё из-под мышки. Сорок и две.

За полчаса. С тридцати шести и шести до сорока за полчаса.

— Марина, — он взял её за плечи, разворачивая к свету. — Посмотрите на меня. Марина!

Тут он увидел её ноги.

Одеяло сползло на пол, больничная рубашка задралась до колен, и на голенях женщины, на обеих, проступала россыпь пятен. Тёмно-багровых, с гривенник и мельче, похожих на свежие синяки, только никаких ударов тут не было и быть не могло. Семён задрал рукав её рубашки: на предплечье то же самое, и на животе, он увидел, когда она выгнулась, пятна ползли и там.

Внутри у Семёна сделалось очень холодно и очень ясно, как бывало в самые скверные минуты на выездах. Руки заработали сами. Он схватил с тумбочки стакан, выплеснул воду прямо на пол, перевернул и с силой прижал прозрачным дном к самому крупному пятну на голени.

— Лена, — позвал он, не оборачиваясь. — Смотри.

Лена уже стояла рядом. Сквозь стеклянное дно было видно, как побелела от нажима кожа вокруг, а само пятно осталось каким было. Тёмным. Багровым. Оно не бледнело.

Кровь вышла из сосудов. Она была уже не в русле, а в тканях, и никакой магнезией, никакими нервами это не объяснялось.

— Сыпь не бледнеет, — сказал Семён. Собственный голос показался ему чужим, плоским. Он обернулся к Лене, и по её расширившимся глазам понял, какое у него сейчас лицо. — Жар, озноб, геморрагическая сыпь, сорок два за полчаса. Это не реакция на магнезию. Лена, бегом на пост, зови дежурного реаниматолога, скажи: геморрагическая сыпь, подозрение на сепсис. Бегом!

Лену вынесло из палаты. Алина у двери вжалась в стену, прижимая ладони ко рту.

— Сёма, — Ника уже сидела в кровати, спустив ноги, и в голосе её стоял испуг, какого Семён не слышал от неё никогда. — Сёма, что с ней⁈

— Лежи! — рявкнул Семён так, что зазвенел стакан, и сам шагнул вбок, вставая между её кроватью и кроватью Марины, закрывая Нику собой, как закрывают от осколков. — Лечь, укрыться и не сметь к ней подходить! Это инфекция.

Глава 6

Утро я встретил за столом, над чистыми листами, с карандашом в руке.

Целую стопку бумаги мне принесли по первой просьбе. Я разложил листы веером и занялся единственным делом, которое успокаивает хирурга накануне большой войны. Начал рисовать операцию.

Доступ. Линии разрезов по общей брюшной стенке, с запасом на ревизию. Этапы: мобилизация, ревизия моста, сосудистый этап, разделение паренхимы, желчные протоки, диафрагма, пластика.

Под каждым этапом я оставлял поле и вписывал туда вопросы, на которые у меня не было ответов, эти поля заполнялись куда быстрее самих схем. К третьему листу я поймал себя на том, что рисую вслепую, как штурман, которому выдали