Читать интересную книгу "Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков"

Одиноко.

Он вздохнул. Провёл ладонью по лицу, стирая выражение, которое не подобало ординатору, и повернулся обратно к инфузомату.

Работа. Капельница. Пациентка. Давление, пульс, диурез. То, что не требует от тебя эмоций и не задаёт неудобных вопросов.

Семён потянулся к кранику, регулируя скорость подачи раствора.

В палате стояла абсолютная тишина — только мерный писк кардиомонитора и тихое бульканье капельницы. Солнце лежало на полу тёплыми прямоугольниками. За окном каркала ворона.

И в этой тишине, за его спиной, раздался голос Елизаветы.

Тихий. Слабый. Сухой, как шелест бумаги.

— С кем… с кем вы сейчас разговаривали, лекарь?

Глава 14

Вероника ждала ответа. Стояла у стеллажа, побелевшие пальцы сжимали деревянную полку, и в глазах её плескалась та особенная тревога, которую я видел у родственников пациентов после тяжёлой операции: всё кончилось, но непонятно — хорошо или плохо.

Я открыл рот, чтобы ответить, но не успел.

По мысленной связи ударило так, что я вздрогнул.

— Эй! — взорвался Фырк. Материальный бурундук сидел на архивном столе и рыжий хвост колотил по толстому фолианту с частотой, которую кардиомонитор зарегистрировал бы как тахикардию. — Куда⁈ А как же механика привязки⁈ Он же обещал рассказать, как эти нити работают! Старый уклонист!

Голос Фырка звенел обидой существа, которому пообещали конфету и унесли вазу. Триста лет жизни, столетия накопленных вопросов о природе собственной Искры, и вот — единственный дух, способный дать ответы, растворился в пыли, не договорив.

Мне пришлось прикусить щёку изнутри, чтобы не рассмеяться. Вероника стояла бледная, ещё не отошедшая от давления Хранителя, а мой фамильяр устроил истерику из-за пропущенной лекции по астральной биомеханике.

— Ну беги, — ответил я, позволив усмешке скользнуть по нити привязки. — Догоняй девятисотлетнего льва в астрале. Если сможешь.

Фырк фыркнул. Звук получился оглушительно громким для существа размером с ладонь. Передняя лапка описала в воздухе возмущённый полукруг, словно отмахиваясь от самой идеи.

— Мне триста лет, у меня лапки короткие, — заявил он. — Пусть сам бегает. Обещал — значит должен. У духов тоже есть профессиональная этика. Должна быть.

Вероника переводила взгляд с меня на бурундука и обратно, и выражение её лица менялось от растерянного к привыкающему.

— Фырк, — сказал я уже спокойным тоном. — Ррык вернётся. И ты получишь свои ответы. А сейчас успокойся и дай мне тридцать секунд на Веронику.

Бурундук надулся. Щёки раздулись по-хомячьи, усы встопорщились, но возражать он не стал, лишь демонстративно отвернулся к стеллажу и принялся изучать корешки фолиантов с видом оскорблённого академика.

Я повернулся к Веронике. Она успела отлепиться от полки, но руки по-прежнему обхватывали предплечья, будто ей было холодно. Впрочем, после давления Ррыка ей действительно могло быть холодно — температура в архиве только-только начала подниматься до нормы.

— Он сказал, что попробует нам помочь, — ответил я на повисший в воздухе вопрос. Без подробностей, которые сейчас бы только запутали. — Ему нужно время. Мы подождём.

Вероника посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Так смотрят фельдшеры скорой помощи на пациента, утверждающего, что с ним всё в порядке, когда пульс говорит обратное.

— Ты мне потом расскажешь всё, — сказала она.

— Расскажу, — пообещал я.

С лестницы донёсся дробный стук шагов.

Кто-то бежал вниз по ступенькам с энтузиазмом интерна, которого вызвали на первую в жизни операцию. Торопливо, часто, чуть спотыкаясь на поворотах. Звук приближался, и я среагировал раньше, чем успел додумать мысль.

— Фырк!

Бурундук понял без объяснений. Рыжее тельце пошло рябью, поплыло, утратило плотность, и через мгновение на столе сидел только призрачный, полупрозрачный силуэт, а ещё через секунду — привычное покалывание на правом плече. Всё. Невидимый, неслышимый, неосязаемый для кого угодно, кроме меня.

Тяжёлая дверь хранилища распахнулась, и в проёме возник Белов.

Запыхавшийся, раскрасневшийся, с русыми вихрами, прилипшими ко лбу. Очки в тонкой оправе съехали на кончик носа. В руках он держал картонный поднос с тремя стаканчиками, источавшими горький аромат хорошего эспрессо, а под мышкой зажимал бумажный пакет, из которого торчали золотистые рожки круассанов.

— Простите, мастер Разумовский! — выпалил он, едва переведя дыхание. Лицо его сияло тем виноватым восторгом, какой бывает у людей, опоздавших на собственный праздник. — Ждал свежую выпечку! Буфетчица сказала, что через пять минут достанут из печи, и я решил, что свежие лучше, чем… Вы ещё не открывали картотеку?

Он договорил и осёкся. Взгляд его метнулся по архиву — по нетронутым стеллажам, по закрытым ящикам картотеки, по чистому столу, на котором не лежало ни единой папки. Ни одного фолианта не сдвинули с места. Пыль на полках хранила девственную неприкосновенность, как нераспечатанная стерильная упаковка.

Белов мигнул за стёклами очков. Информация поступала, но мозг отказывался её обрабатывать, как бывает у студента, получившего задачу без решения.

Я шагнул к нему и забрал с подноса два стаканчика. Один протянул Веронике. Эспрессо был горячим, крепким, и аромат ударил в нос обещанием кофеина — ровно то, что нужно после сорока минут в компании девятисотлетнего хищника.

— Спасибо, коллега, — сказал я ровным тоном. — Мы закончили. Информация получена.

— Но… — Белов обвёл рукой нетронутые стеллажи, и рука его описала полукруг, полный недоумения. — Как же… Вы даже не… Тут же двадцать тысяч единиц хранения, и индексация по четырём параметрам, и…

Я уже взял Веронику под руку. Она допила эспрессо в три глотка, с практичностью бригадного фельдшера, привыкшего пить кофе между вызовами, и поставила пустой стаканчик на край стола.

— Всего доброго, подмастерье Белов, — сказал я, направляясь к выходу. — Круассаны можете оставить себе. Свежие лучше, чем вчерашние, вы абсолютно правы.

Мы шли по коридору к лестнице, и за спиной нарастала тишина человека, чья картина мира только что дала трещину. А потом тишина не выдержала.

— Но как же… — донеслось из глубины архива приглушённое, полное священного ужаса бормотание. — Вы же гений…

Вероника фыркнула. Тихо, в кулак, стараясь не расхохотаться на весь подвальный этаж. Я сжал её локоть чуть крепче и ускорил шаг.

На плече покалывал Фырк.

— Бедный мальчик. Носил кофе гению, а гений даже папочку не открыл. Представляешь, какие у него сейчас муки? Он будет рассказывать эту историю внукам. В лицах. С круассанами. Высокомерно с твоей стороны, двуногий.

— Я не хотел, — мысленно ответил ему я. — Просто я не знаю как вести себя, когда ко мне такое…

— Внимание?