Читать интересную книгу "Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков"

когда проснётся обнаружит себя в чужом месте, с чужими людьми, с трубкой в горле и с болью, которую ему предстоит вытерпеть.

— Он будет крайне недоволен, джентльмены, — добавил Бартоломью, и в его голосе впервые прозвучало что-то, отдалённо похожее на чёрный юмор. — Лорд Кромвель — человек властный, гордый и не привыкший к обстоятельствам, которые он не контролирует. Пробуждение в незнакомом месте с незнакомыми людьми будет для него… стрессом.

— Он переживёт, — сказал я. — Потому что альтернатива — не пережить вообще.

Я повернулся к Ордынской. Она стояла у кровати, положив руку на перила, и смотрела на меня спокойно, ожидая решения. Потом к Артуру. Тот стоял бледный, с шприцем в руке, и я видел, как борются в нём врач и человек: врач понимал логику, человек боялся последствий.

— Отключайте седацию, — сказал я. — Артур, готовь сугаммадекс для реверсии миорелаксанта. Ордынская, следи за гемодинамикой. Как только он начнёт приходить в себя — мне нужно будет всё ваше внимание. Мы будим лорда Кромвеля…

* * *

Интерлюдия. Муром. Диагностический центр.

ВИП-палата номер семь превратилась в штаб.

Александра Зиновьева стояла у кровати Елизаветы и раздавала приказы голосом, который не допускал ни возражений, ни промедлений. Очки она сняла и сунула в карман халата — они мешали, запотевали, и без них её лицо казалось непривычно открытым и жёстким.

— Тарасов, проходимость дыхательных путей. Запрокинь голову, выдвини челюсть, оцени обструкцию. Если нужно — готовь ларингоскоп.

— Сделано, — Тарасов уже стоял у изголовья. — Дыхательные пути свободны. Дыхание самостоятельное, но поверхностное. Двадцать восемь в минуту. Сатурация восемьдесят три. Подключил кислород через маску, десять литров.

— Величко, катетер в центральную вену. Подключичная, справа.

Семён кивнул и начал разворачивать набор для катетеризации. Его руки двигались уверенно — тремора, который преследовал его в первые месяцы в Центре, давно не было.

Обработка кожи, разметка анатомических ориентиров, прокол. Тёмная кровь хлынула в шприц — позиционирование правильное. Он ввёл проводник, расширитель, катетер. Зафиксировал. Подключил инфузию.

— Готово. Доступ есть.

— Коровин, — Зиновьева повернулась к фельдшеру. — Срочно: развёрнутая биохимия, полная токсикология, посевы крови на стерильность и коагулограмма. Всё в режиме цито.

Захар Петрович молча набирал пробирки. Его лицо было спокойным и сосредоточенным, и Семён подумал, что Коровин, вероятно, выглядел точно так же, когда лечил холеру в девяностых: ни паники, ни суеты, только работа.

Штальберг сидел у изголовья кровати.

Семён никогда его таким не видел. Барон Ульрих фон Штальберг — инвестор, делец, человек, для которого мир делился на «прибыль» и «убытки», а эмоции были роскошью, не совместимой с бизнесом, — сидел на стуле, сгорбившись, и держал руку Елизаветы обеими ладонями. Его пальцы дрожали. Он не отрывал взгляда от её лица и бормотал, тихо, монотонно, как молитву:

— Она просто пила чай… Просто сидела и пила чай, улыбалась, рассказывала что-то… а потом уронила чашку и упала… Просто упала… Сделайте же что-нибудь, вы же лекари, сделайте что-нибудь… Где Разумовский когда он так нужен?

— Барон, — Зиновьева обернулась к нему, и голос её, жёсткий и командный секунду назад, стал мягче, но не менее твёрдым. — Нам нужно работать. Пожалуйста, выйдите за стеклянную перегородку. Вы нам мешаете.

Штальберг поднял на неё глаза. В них стояла такая мольба, такое оголённое, беззащитное отчаяние, что Семён отвёл взгляд. Это было слишком интимно, слишком больно, чтобы на это смотреть.

Барон — жёсткий, расчётливый, иногда невыносимый барон, которого Тарасов десять минут назад крыл матом за балаган с «Днём открытых дверей», — сейчас был просто человеком, теряющим кого-то, кого он любил.

— Пожалуйста, — повторила Зиновьева тише. — Мы сделаем всё, что можем. Но нам нужно пространство.

Штальберг разжал руки. Встал. Тарасов поддержал его за локоть. Барон качнулся и вышел за стеклянную перегородку, за которой стоял ряд стульев для посетителей. Сел. Упёрся лбом в стекло и замер.

Команда работала.

Чёрная сетка на коже Елизаветы продолжала расползаться. Она перебралась на грудную клетку и спускалась к животу, и теперь девушка выглядела так, словно на её тело наложили трафарет из тончайших чёрных нитей. Кожа по-прежнему ледяная на ощупь.Температура по-прежнему сорок один.

Семён стоял у монитора и следил за цифрами. Давление: восемьдесят на пятьдесят. Пульс: сто пятьдесят два. Сатурация: восемьдесят один, и ползёт вниз. Температура: сорок один и четыре.

Он косился на подоконник. Шипа сидела там, вытянувшись в струну, и смотрела на Елизавету неотрывно, и её зелёные глаза горели в полумраке палаты, как два изумрудных огонька.

Семён не знал, что видит Шипа. Но по тому, как она напряжённо, не моргая, с прижатыми к голове ушами смотрела за происходящим, он понимал: то, что происходит с этой девушкой, пугало даже духа.

Прошёл час. Результаты экспресс-анализов доставили из лаборатории.

Зиновьева забрала распечатки у курьера, ушла в ординаторскую и закрыла за собой дверь. Тарасов, Семён и Коровин стояли в коридоре у стеклянной перегородки палаты. За стеклом на кровати лежала Елизавета. Чёрная сетка добралась до бёдер. Кардиомонитор пищал ровно и часто: сто сорок шесть ударов.

За другим стеклом, на стуле для посетителей, сидел Штальберг. Он не шевелился. Просто сидел и смотрел на неё сквозь стекло, и его лицо было серым и неподвижным.

— Кто она ему вообще? — тихо спросил Тарасов, не оборачиваясь. — Дочь? Не похожа. У него, кажется, сын-студент. Жена? Я видел фото его супруги — ей за пятьдесят.

— Может, племянница, — предположил Коровин, скрестив руки на груди и глядя на Штальберга через стекло с тем особенным выражением, которое бывает у людей, повидавших достаточно человеческого горя, чтобы не удивляться его формам. — А может, и дама сердца. Видали, как убивается? Барон за свои миллионы так не трясся, как за эту девчонку.

Семён промолчал. Он смотрел на Штальберга и думал, что в этом мире нет ничего более обнажающего, чем страх за другого человека.

Деньги, статус, безупречный костюм — всё это отслаивается, как лак, и под ним остаётся просто человек, просто голое, беззащитное существо, которое не может ничего сделать, кроме как сидеть и ждать.

Дверь ординаторской открылась.

Зиновьева вышла в коридор. Лицо серое. Очки сползли на кончик носа, и она не поправляла их — верный знак того, что её мозг занят чем-то настолько поглощающим, что автоматика привычных жестов отключилась.

В руках она держала распечатки. Несколько листов, скреплённых канцелярской скрепкой.

— Александра? — Семён шагнул ей навстречу, и