Читать интересную книгу "'Фантастика 2025-195'. Компиляция. Униги 1-23 - Вадим Витальевич Тарасенко"

Книга заблокирована

смеётся, его напевы становятся всё менее весёлыми, а сияние глаз – приглушенным и более тёмным, почти оранжевым.

С точки зрения Типло же, дракон выглядел так, словно вовсе не было множества дней в глубинах подземий: спокойное, если не безмятежное выражение лица, чистая кожа, которая даже не побледнела за то время, что он не видел солнца, блестящие золотистые волосы, словно только недавно вымытые с теплой водой и золой. Почему-то не умиротворение Илидора, не его отстраненность, а именно эти эльфско-блестящие волосы бесили Типло в драконе сильнее всего. Вечно этот Илидор бегает к подземным речушкам, особенно к тем, которые протекают недалеко от лавовых источников – купается он там! Нет, серьезно, как можно после дневного перехода бегать к источникам купаться, почему у него остаются на это силы, как он смеет с таким воодушевлением смотреть в будущее, что его занимают всякие мелочи, вроде чистоты волос? И как смеет Илидор нахально демонстрировать свою драконью беспечность, улыбаясь хотя бы уголком рта и блестя волосами, когда его страдающие спутники по три раза на день прощаются с жизнью?

Может, не все, но Типло Хрипач, разнесчастнейший из гномов – точно. И нет ему покоя ни днем, ни ночью: жуткость подземий преследует его даже во снах, заползает в них липкими пальцами, оставляет во снах свой тревожный запах, чтобы преследовал Типло, чтобы не позволял отрешиться от себя, забыться, закутаться в спасительный кокон небытия. А днями, во время переходов, его преследуют мысли одна другой страшнее, в них картины пережитого и едва-не-пережитого наползают друг на друга, вихрятся вспышками-красками, а те перетекают в отзвуки, в запахи, в мурашки по коже. И сколько же на долю путников выпадает опасностей: и осыпи, и прыгуны, которых вечно задирает этот дурак Пылюга – а прыгуны в этих глубоких подземьях какие-то особо крупные и кусачие, вон даже дракон теперь всё время чешется от их укусов! И временами приходится, ступая на цыпочках, огибать пещеры, где они кишат кишмя, словно черви в гнилом мясе, и обжирают грибы, растущие на стенах пещер так быстро, как не должны расти. Если постоять миг-другой, то можно увидеть, как на месте только что откушенных прыгунами кусков нарастают новые – сам Типло этого не видел, он не мог стоять и смотреть, но так говорил Эблон Пылюга, требуя немедленно ринуться туда, в гущу событий, и нести свет в тёмные углы.

Непонятно, как этот гном умудрился дожить до сего дня с подобными замашками.

Там-сям, подогревая страх Типло, попадались воронки хробоидов – и кто знает, вдруг эти твари прямо сейчас снова подбираются из глубины? А стрекучая лоза, там-сям заполоняющая целые пещеры, из-за чего иногда приходится возвращаться к обходным путям пропасть знает как далеко! А лавовые потоки и озера, которых тут просто кочерга знает сколько, и многие из них выглядят совсем не здорово… как, например, занимающий половину пещеры фонтан из лавы, в котором игриво кувыркаются булыжники размером с дом и в этих своих кувырканиях образуют правильный круг!

Типло завидовал тем, кто понятно и попросту помер в пепельном городе, он сто раз пожелал, чтобы ржавой кочергой накрылся тот день, когда он уговорил Йоринга Упорного взять его в стражи как жителя Приглубного квартала. Зачем, зачем ему это было нужно? И зачем он не повернул назад от Узла Воспоминаний, когда уже стало ясно, что подземья – жуткое место, но когда еще было можно уйти? Пусть бы это означало потерять и то шаткое расположение Йоринга, которое было у Типло Хрипача – да какая, в пропасть, разница?

Где теперь этот Йоринг? Сидит призраком у разрушенного фонтана в забытом всеми городке Дарум!

Где теперь мамаша Типло, из-за нытья которой он и связался со стражами? Попивает пиво в харчевне и всем рассказывает, что её сын – страж.

Конечно же, Хрипач с самого начала понимал, что не годится для этого. Но мамаше до смерти хотелось, чтобы Типло был храбрым, как папаша, и ей было наплевать, даже если Типло убьет этот путь – просто тогда она бы пила в харчевне пиво, рассказывая всем, что её сын был стражем.

Но тогда, не вполне понимая все резоны матушки, Типло поддался на её уговоры – в конце концов, ему тоже нравились нарисованные воображением картины, в которых он проходил свой путь до конца и становился могучим и храбрым стражем. Но, как обнаружил теперь Хрипач, в конце пути нет никакой храбрости. Только отчаяние, злость и еще больший страх, чем тот, который был вначале, потому как стоит лишь сунуть нос в подземья дальше владений Гимбла, как ты точно понимаешь: о, дело не в том, что ты трус – здесь и впрямь есть чего бояться! А те, кто не боится или не показывает своего страха – ну, они просто идиоты, которые зачем-то прутся вперед, вместо того чтобы с воплями бежать назад, спасая свою шкуру. Ведь какой толк в том, что твоя шкура останется в подземьях и послужит подстилкой для прыгунячьего гнезда?

Достаточно лишь сунуть нос в средние подземья, чтобы даже самый храбрый из гномов и самый тупой из драконов понял: самое разумное после увиденного – схватиться за голову и бежать обратно в город со всей скоростью, на которую способны ноги!

В один из дней Хрипача прорвало. Да что там, не только трус Типло, все перепугались, когда дракон вдруг замер на ходу, постоял-постоял и заявил:

– Там большая машина и еще что-то странное.

Гномы встревоженно переглянулись, и Типло, схватившись за внезапно заболевший живот, отступил на шаг. Сам Илидор тоже заметно напрягся, крылья так плотно и резко охватили его тело, что он даже чуть подался вперед – словно плащ подтолкнул его продолжать путь, не обращая внимания ни на какие машины, но дракон упрямо стиснул зубы, повел плечами, ослабляя хватку крыл, и отрывисто велел:

– Ждите здесь! – да еще для верности ткнул пальцем в землю, после чего немедленно, будто боясь передумать, нырнул в ближайший пещерный рукав, ведущий на запад.

Как только шаги Илидора затихли, три гнома и ходовайка ощутили себя до крайности одинокими и беззащитными. До сих пор, несмотря на все опасности и неприятности, крылья драконьего плаща закрывали их от подземий незримым тёплым куполом, закрывали хотя бы отчасти, а теперь, когда этого купола не стало, вдруг со всех сторон на них уставились чьи-то глазки, зазвучали шепотки, слишком сырым и холодным стал воздух, выстудил нос, кашлючими ледышками охватил грудь, нечто большое и невидимое повисло прямо над