Читать интересную книгу "Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков"

спине сжались с силой, которую я не ожидал, — так держат то, что боятся потерять.

Мы стояли так. Десять секунд. Двадцать. Целую жизнь, уместившуюся в объятие под фонарём, пока снег ложился на наши плечи и не таял.

Потом я разжал руки. Отступил. И увидел, как Вероника расправляет плечи, подбирает подбородок и становится той, кем была: сильной женщиной, которая умеет отпускать.

— Иди, — сказала она. — И побрейся при первой возможности. Ты похож на бездомного.

— Кобрук то же самое говорит.

— Умная женщина, — сказала Вероника, и я вспомнил, что Фырк произнёс ту же фразу двадцать минут назад.

Определённо поладят.

Я вернулся в холл. Последние распоряжения — как последние стежки перед закрытием раны: каждый должен лечь точно, иначе разойдётся.

Тарасов стоял у стойки дежурной медсестры, скрестив руки на груди. Рядом — Зиновьева с планшетом. Семён, вернувшийся с улицы, прислонился к стене. Три человека, на которых я оставлял Центр.

— Тарасов, — сказал я. — Ты за старшего. Центр на тебе. Никакой самодеятельности, все плановые операции отменить до моего возвращения. Только экстренные. Если сомневаешься — звони Кобрук, она в курсе.

Глеб кивнул. Ни вопросов, ни возражений. Тарасов принимал командование так же, как принимал скальпель — молча и уверенно.

— Зиновьева — мониторь Раскатову и Грача каждый час. Кардиомониторинг, контроль ритма, электролиты дважды в сутки. Если что-то пойдёт не так — Воронов на подхвате, он знает протокол.

Зиновьева записала. Палец бежал по планшету быстро, уверенно.

— Семён, — я посмотрел на него. — Дядя стабилен. В Москве его примет команда Серебряного, я лично прослежу за переводом. Возвращайся в палаты. Отдыхай. Ты мне нужен свежим к моему возвращению.

Семён кивнул. Тяжело, через силу, но кивнул.

Я уже повернулся к выходу, когда из тени коридора, из-за угла, где свет ламп не добирался до стены, появилась Ордынская.

Она была в кардигане, наброшенном поверх больничного костюма. Руки обхватывали локти, пальцы впились в ткань. Лицо бледное, с тенями, губы сжаты.

Но глаза… глаза были другими. В них стояло упрямство, которого я не видел у неё раньше. Тихое, неброское, но настоящее, как угли под пеплом.

— Илья Григорьевич, — голос тихий, но не дрожащий. — Возьмите меня с собой.

Тарасов повернулся к ней.

— Лена, не дури, — сказал он. Не грубо, скорее по-братски… — Куда тебе? Там может быть засада, стрельба, ментальные удары. С твоими нервами…

— Я в порядке, — Ордынская даже не посмотрела на Тарасова.

Её взгляд был направлен только на меня. И в нём горела решимость, от которой мне стало не по себе, потому что я узнал её. Ту же решимость я видел в подвале, когда она удерживала жизнь Орлова голыми руками.

— Я чувствую, шеф, — сказала она, и голос стал тише, но отчётливее, как шёпот в пустом зале. — Там, на трассе, когда мы зашивали… когда я держала его вену… моя Искра звенела. Я не знаю, как это объяснить. Как камертон, который попал в резонанс. Я могу удержать жизнь, если кто-то снова пострадает. Я чувствую, что нужна там. Пожалуйста.

Пожалуйста. Последнее слово, которое она добавила после паузы, и паузы этой хватило, чтобы я увидел: она готова к отказу. Готова принять и уйти. Но просит. Не из тщеславия или азарта, а из глубинного, врачебного инстинкта, который говорит: «Там будут раненые, и ты можешь помочь».

Я молчал. Секунду, две, три.

Внутри шёл расчёт.

Против: Ордынская не боец. Биокинетик с нестабильной психикой. В бою она уязвима, как открытая рана. Если начнётся мясорубка, Лена станет не ресурсом, а обузой. Человеком, которого нужно защищать, вместо того чтобы работать.

За: Если снова будет засада и Рогов получит ментальный удар. Если Величко дестабилизируется в дороге. Если кто-нибудь начнёт умирать в салоне бронированного внедорожника посреди трассы М-7, у меня не будет операционной и аппаратуры. Будут мои руки и реанимационный чемодан. И этого может не хватить.

А Ордынская — это биокинетический жгут, консервация тканей, поддержание сердечного ритма. Живой аппарат искусственного жизнеобеспечения, работающий на Искре вместо электричества. В полевых условиях это не помощь, это перевес между жизнью и смертью.

— Две минуты на сборы, — сказал я. — Бери укладку реаниматолога и свой рюкзак. Жду в машине.

Ордынская просияла. Развернулась и бросилась в сестринскую, и кардиган хлопнул за ней, как парус.

Тарасов смотрел ей вслед. Потом на меня.

— Командир, — сказал он.

— Знаю, — ответил я.

— Береги её, — сказал Тарасов.

Салон тяжёлого внедорожника оказался теснее, чем казался снаружи.

Бронированные стенки съедали пространство, и то, что осталось, было набито людьми, оборудованием и напряжением. Полумрак, подсвеченный только приборной панелью, отбрасывал на лица зеленоватые блики, придавая всем присутствующим вид обитателей подводной лодки.

Рогов за рулём. Повязка на глазу, руки на баранке — крупные, с ободранными костяшками, уверенные. Он не обернулся, когда мы загружались, только поправил зеркало заднего вида и проверил связь с задней машиной. Три коротких щелчка рации, три ответных.

Я сел на заднее сиденье. Справа села Ордынская, успевшая за две минуты собрать укладку и рюкзак и не опоздавшая ни на секунду.

Между нами находился Ворон в своей коробке, укутанный, перебинтованный, дремлющий. Напротив, на откидном сиденье, — боец конвоя. Молчаливый, квадратный, с кобурой на бедре и глазами, которые смотрели сквозь тебя, как сквозь стекло.

Фырк спал у меня на коленях. Свернулся клубком на том самом полотенце, в которое я заворачивал его утром. Нос спрятан в хвост, здоровый бок поднимается и опускается, крошечные лапки подёргиваются во сне — бежит куда-то, в каком-то бурундучьем сновидении, где, может быть, он снова невесом и может проходить сквозь стены.

— Поехали, — сказал я.

Рогов повернул ключ. Мотор загудел. Внедорожник качнулся и тронулся. Шипованная резина захрустела по снегу. Следом двинулась задняя машина с Величко, капельницами и вторым бойцом.

Ворота Диагностического центра раздвинулись, и мы выехали в ночь.

Я обернулся. Через заднее стекло.

На крыльце стояли люди. Маленькие фигурки в свете дежурных ламп.

Центр удалялся. Сжимался, уменьшался, превращался в светящуюся точку в темноте, и через минуту точка скрылась за поворотом.

Впереди — чёрная лента трассы М-7.

Фырк посапывал на моих коленях. Тёплый, живой, весом в яблоко. Я положил ладонь на его спину и почувствовал под шерстью биение сердца. Двести ударов в минуту. Норма для бурундука. Норма для существа, которое заново учится быть живым.

— Рогов, —